Когда он умолк, выпустив последний залп, в комнате воцарилось глухое молчание, воздух прямо-таки завибрировал от общего напряжения, и тут Иви шагнула вперед и отвесила Георгосу крепкую пощечину. Звук удара слился с гулом потрясенных восклицаний. Но она ничего не, слышала и не видела из-за ярости, застилавшей ей глаза.

– Никогда, – взорвалась она, дрожа всем телом, – слышишь, никогда больше не называй моего Леонидаса глупцом или эгоистом. Может, он и не был идеалом. Может, он и допускал ошибки, но он никогда бы сознательно не причинил боли другому человеку. А что касается бессердечного награждения меня ребенком, ничто не может быть дальше от истины! Он ни разу не сделал мне неподобающих предложений, даже когда поселил у себя, потому что мне некуда было податься. И это я пришла к нему в постель, когда он был так явно несчастен и подавлен, и постаралась утешить его единственным доступным мне способом. Никто из нас не подумал о ребенке, но знаешь что? Я горжусь тем, что ношу его ребенка, очень горжусь. Он был прекрасным человеком и стал бы прекрасным отцом. Но тем, что я стала твоей женой, Георгос Павлиди, я не горжусь. Не дождусь дня, когда от тебя избавлюсь!

Вся в слезах, она выбежала из гостиной, взлетела по лестнице и промчалась по коридору к своей спальне, где бросилась на постель, отчаянно рыдая в зеленый шелк одеяла.

Внизу, в гостиной, Георгос застыл, глядя ей вслед, с мертвенно-серым лицом, на котором ярко алел отпечаток ее ладони.

– Ну что, Георгос? – поддела его Рита. – Что будешь делать дальше?

– Ступай за ней, старина, – вмешался Янис – Извинись как следует. Выпроси прощение.

– Пожалуйста, Георгос, – взмолилась Алис. – У нее ведь будет ребенок Леонидаса.

Он медленно перевел глаза на мать.

– Неужели всю оставшуюся жизнь я должен расплачиваться за сомнительную привилегию по образу и подобию напоминать своего отца? – пробормотал он.